Это сообщение отличалось от большинства других, появлявшихся в печати во время войны: оно было правдиво. И хотя наука признала это лишь спустя несколько лет, «...все мы были горды, — читаем мы в воспоминаниях старого школьного учителя, — тем, что чешский ученый столь исключительным образом проявил себя на поприще мировой науки... и мы повторяли имя достославного мужа с тем чувством целительного патриотизма, столь необходимого в наше тяжкое время, каким наполняли нас воспоминания о магистре Яне Коменском, Колларе и всех тех, увы немногочисленных сынах народа нашего, слава которых перешагнула венец чешских гор... Ведь сей муж стал в один ряд с прославленным Шампольоном!».

С именем этого человека, которого действительно можно с полним основанием приравнивать к Шампольону, большинство чешских читателей столкнулось впервые; оно было более известно за рубежом, чем на родине. Обладателю его было 30 лет, он был профессором Венского университета, опубликовал несколько значительных работ о древнем Вавилоне и Ассирии, исколесил полсвета, совершая научные поездки и участвуя в экспедициях, а во время войны носил военный мундир и, как писарь отборного полка «Дойч — унд хохмайстер», вел в одной из венских казарм учет сапогам и консервированному гуляшу.

Шампольон был «государственным изменником», когда расшифровал египетские иероглифы. Грозный же, наоборот, служил своей «обширной родине» на самом ответственном посту, на который она сообразно с его способностями поставила ученого в годину войны, служил не на жизнь, а на смерть.


<< назад далее >>